Пробегаю в памяти

Читать онлайн Русская литература для всех. Классное чтение! От Слова о полку Игореве до Лермонтова страница 96. Большая и бесплатная библиотека

Пробегаю в памяти

Пробегаю в памяти все мое прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем я жил? для какой цели я родился?..

А верно, она существовала, и, верно, было мне назначенье высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные; но я не угадал этого назначенья, я увлекся приманками страстей пустых и неблагодарных; из горнила их я вышел тверд и холоден как железо, но утратил навеки пыл благородных стремлений, лучший цвет жизни. И с той поры сколько раз уже я играл роль топора в руках судьбы! Как орудье казни, я упадал на голову обреченных жертв, часто без злобы, всегда без сожаленья… Моя любовь никому не принесла счастья, потому что я ничем не жертвовал для тех, кого любил; я любил для себя, для собственного удовольствия; я только удовлетворял странную потребность сердца, с жадностью поглощая их чувства, их нежность, их радости и страданья – и никогда не мог насытиться. И, может быть, я завтра умру!., и не останется на земле ни одного существа, которое бы поняло меня совершенно. Одни почитают меня хуже, другие лучше, чем я в самом деле…. Одни скажут: он был добрый малый, другие – мерзавец!.. И то и другое будет ложно. После этого стоит ли труда жить? а все живешь – из любопытства; ожидаешь чего-то нового… Смешно и досадно!”

Человек, не угадавший своего высокого назначения, не нашедший смысла жизни , – вот одна из самых глубоких разгадок Печорина. Другие персонажи романа так глубоко вопрос не ставят. Вспомним, о чем мечтает Грушницкий?

А особенности сложившегося в результате этой утраты смысла жизни характера Печорин объясняет в разговоре с доктором Вернером по пути на дуэль: “Из жизненной бури я вынес только несколько идей – и ни одного чувства. Я давно уж живу не сердцем, а головою.

Я взвешиваю, разбираю свои собственные страсти и поступки со строгим любопытством, но без участия.

Во мне два человека: один живет в полном смысле этого слова, другой мыслит и судит его; первый, быть может, через час простится с вами и миром навеки, а второй… второй?..”

Монолог прерывается: Печорин видит противников и возвращается к бытовым разговорам. Но смысл сказанного очевиден.

“Ум с сердцем не в ладу”, – признается Чацкий в финале “Горя от ума”. В характере Печорина это противоречие обостряется, приобретает гипертрофированный характер: незаурядный и злой ум пытается разложить на логические атомы и тем самым уничтожить жизнь сердца.

Особенности печоринского характера глубоко понял В. Г. Белинский, переложив размышления героя на язык философских категорий: “Это переходное состояние духа, в котором для человека все старое разрушено, а нового еще нет и в котором человек есть только возможность чего-то действительного в будущем и совершенный призрак в настоящем.

Тут-то возникает в нем то, что на простом языке называется и “хандрою”, и “иппохондриею”, и “мнительностию”, и “сомнением”, и другими словами, далеко не выражающими сущности явления, и что на языке философском называется рефлексиею.

Мы не будем объяснять ни этимологического, ни философского значения этого слова, а скажем коротко, что в состоянии рефлексии человек распадается на два человека, из которых один живет, а другой наблюдает за ним и судит о нем”.

Печорин преувеличивает: ему так и не удается до конца превратить себя в логическую машину. Но он последовательно стремится идти по этому пути до конца, очевидно представляя себя большим рационалистом, чем является на самом деле.

Особенно отчетливо этот неустранимый конфликт непосредственного чувства и мысли, рефлексии проявляется в сцене погони за Верой, втором, наряду с дуэлью, кульминационном эпизоде “Княжны Мери”.

Получив письмо от Веры, герой перестает рассуждать, контролировать себя, отдаваясь непосредственному чувству: “Я как безумный выскочил на крыльцо, прыгнул на своего Черкеса, которого водили по двору, и пустился во весь дух по дороге в Пятигорск.

Я беспощадно погонял измученного коня, который, хрипя и весь в пене, мчал меня по каменистой дороге. Все было бы спасено, если б у моего коня достало сил еще на десять минут! Но вдруг, поднимаясь из небольшого оврага, при выезде из гор, на крутом повороте, он грянулся о землю.

Я проворно соскочил, хочу поднять его, дергаю за повод – напрасно; едва слышный стон вырвался сквозь стиснутые его зубы; чрез несколько минут он издох; я остался в степи один, потеряв последнюю надежду.

Попробовал идти пешком – ноги мои подкосились; изнуренный тревогами дня и бессонницей, я упал на мокрую траву и, как ребенок, заплакал.

И долго я лежал неподвижно и плакал горько, не стараясь удерживать слез и рыданий; я думал, грудь моя разорвется; вся моя твердость, все мое хладнокровие – исчезли, как дым. Душа обессилела, рассудок замолк, и если б в эту минуту кто-нибудь меня увидел, он бы с презрением отвернулся”.

Оказывается, Печорин способен испытывать глубокие, даже трагические чувства, а не только холодно анализировать их. Но только в том случае, когда замолкает рассудок.

Когда же Печорин приходит в себя, он оценивает свой поступок и свои слезы совсем по-иному: “Мне однако приятно, что я могу плакать! Впрочем, может быть, этому причиной расстроенные нервы, ночь, проведенная без сна, две минуты против дула пистолета и пустой желудок.

Все к лучшему! это новое страдание, говоря военным слогом, сделало во мне счастливую диверсию. Плакать здорово, и потом, вероятно, если б я не проехался верхом и не был принужден на обратном пути пройти пятнадцать верст, то и эту ночь сон не сомкнул бы глаз моих”.

Причина слез позднее объясняется героем чисто физиологически, почти цинично: не любовь гнала его в Пятигорск, а бессонница, расстроенные нервы и пустой желудок! Конечно, это насилие над чувством, которое испытал герой, искажение фактов, но без этого беспощадного “материалистического” вывода герой перестал бы быть самим собой. Он слишком привык к рациональному анализу. Мысль, рефлексия Печорина съедает его чувства, эмоции.

В “Княжне Мери” герой сравнивает себя с Вампиром, монстром, злодеем, нравственным чудовищем, которое питается кровью других людей. Однако при взгляде изнутри видно, какой упорной борьбой с собой достигается эта “порочность”.

Короткая новелла “Фаталист” (по фабульной сжатости она напоминает “Тамань”) не случайно стоит в конце романа. В ней характер героя получает дополнительное, философское, обоснование.

Центральная проблема “Фаталиста” – вопрос о предопределении , о существовании внешней силы, определяющей человеческую жизнь. Последней точкой, развязкой в интеллектуальном сюжете “Героя нашего времени” является ночной внутренний монолог героя. В нем появляется характерное и для лермонтовской лирики противопоставление времен и поколений.

Люди премудрые верили в предопределение, в судьбу, в Бога. Эта вера придавала смысл их жизни, воодушевляла их в борьбе за государственные и национальные интересы: “в ничтожных спорах за клочок земли или какие-нибудь вымышленные права”.

“А мы, их жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости, без наслаждения и страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце при мысли о неизбежном конце, мы неспособны более к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для собственного нашего счастия, потому что знаем его невозможность и равнодушно переходим от сомнения к сомнению, как наши предки бросались от одного заблуждения к другому, не имея, как они, ни надежды, ни даже того неопределенного, хотя истинного наслаждения, которое встречает душа во всякой борьбе с людьми или с судьбою”.

Однако и этой мысли Печорин не доверяет до конца, проверяя ее разумом, рефлексией, тем же сомнением.

Его пари с Вуличем (этот герой испытывает себя в ситуации, которую называли русской рулеткой) и внезапная гибель героя, кажется, подтверждает версию о предопределении, человеческой судьбе, написанной на небесах.

Печорин увидел на лице Вулича печать скорой гибели – и, счастливо избежав опасности самоубийства, герой через несколько минут нелепо гибнет от руки пьяного казака.

Однако сразу после этого Печорин пытается проверить эту гипотезу на себе. Он бросается под пули пьяного казака – и остается в живых. “Выстрел раздался у меня над самым ухом, пуля сорвала эполет.

Но дым, наполнивший комнату, помешал моему противнику найти шашку, лежавшую возле него. Я схватил его за руки; казаки ворвались, и не прошло трех минут, как преступник был уж связан и отведен под конвоем. Народ разошелся.

Офицеры меня поздравляли – и точно, было с чем!”

Оказывается, либо предопределения не существует, либо Боги еще не готовы обрезать нить печоринской судьбы. Сомнение, которое прозвучало в монологе из “Княжны Мери” (“Первый, быть может, через час простится с вами и миром навеки, а второй… второй?..”), осталось неразрешенным и в “Фаталисте”.

В последней повести вдруг появляется новый Печорин. Впервые герой времени оказывается не топором в руках судьбы, ломающим судьбы других людей, а настоящим героем, спасителем. Он спасает несколько человеческих жизней: других людей, которые могли погибнуть под пулями казака-убийцы, а также его самого (хотя, конечно, впереди Ефимыча ожидает суровый приговор).

Очередной психологический парадокс печоринского характера, проявляющийся в “Фаталисте”, таков: “После всего этого, как бы, кажется, не сделаться фаталистом? но кто знает наверное, убежден ли он в чем или нет?., и как часто мы принимаем за убеждение обман чувств или промах рассудка!..

Я люблю сомневаться во всем: это расположение ума не мешает решительности характера – напротив; что до меня касается, то я всегда смелее иду вперед, когда не знаю, что меня ожидает. Ведь хуже смерти ничего не случится – а смерти не минуешь!”

Источник: https://dom-knig.com/read_231359-96

Читать онлайн

Пробегаю в памяти

Лермонтов но рассказывает о Грушннцком. Но Печорина он заставляет подробно записать, о чем он думал и что чув­ствовал: «А! господин Грушннцкий! ваша мистификация вам но удастся…

мы поменяемся ролями: теперь мне придется отыскивать па вашем бледном лице признаки тайного страха. Зачем вы сами назначили эти роковые шесть шагов? Вы думаете, что я вам без спора подставлю свой лоб… но мы бросим жеребий!… и тогда… тогда…

что, если ого счастье пере­тянет? если моя звезда, наконец, мне изменит?..»

Итак, первое чувство Почорппа такое же, как у Грушниц­кого: желание мести. «Поменяемся ролями», «мистификация не удастся» — вот о чем он заботится; им движут довольно мелкие побуждения; он, в сущности, продолжает свою игру с Грушницким, и только; он довел ее до логического конца. Но ведь конец этот опасен; на карту поставлена жизнь, и пре­жде всего его, Печорина, жизнь!

«Что ж? умереть так умереть! потеря для мира неболь­шая; да и мне самому порядочно уж скучно.

…Пробегаю в памяти все мое прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем я жил? для какой цели я родился?..»

Печорнн не в первый раз задаст себе эти вопросы: зачем я живу, «какую цель имела… судьба?» — но никогда еще он не спрашивал себя об этом так трагически серьезно, с такой торжественностью: «…верно, было мне назначение высокое… я чувствую в душе моей силы необъятные… (курсив мой,— II. Д.).

Эти прилагательные после существительных придают его словам возвышенно-романтическую окраску; он бы смеялся над подобными словами, если бы их произносил кто-нибудь другой…

Однажды он уже писал о себе, что «невольно… разыгры­вал жалкую роль палача или предателя», теперь повторя­ет, в сущности, то же: «… сколько раз уже я играл роль то­пора в руках судьбы! Как орудье казни, я упадал на голо­ву обреченных жертв, часто без злобы, всегда без сожале­ния…» .

Печорин не раз ссылался на судьбу, которая заботится о том, чтоб ему не было скучно, и посылает ему для развле­чения Грушиицкого, сводит его на Кавказе с Верой, поль­зуется им как палачом или топором,— но не такой он чело­век, чтобы покоряться судьбе; он с а м направляет свою жизнь, сам распоряжается,и собой, п другими людьми.

Мы еще будем говорить о взаимоотношениях Печорина с судьбой, читая последнюю часть романа, повесть «Фата­лист». По уже и сейчас мы достаточно знаем о Печорине, чтобы утверждать: не судьба виновата в его трагедии, а зло­счастная эпоха безвременья, лишившая его простых чело­веческих радостей.

«Моя любовь никому не принесла счастья, потому что я ничем н'е жертвовал для тех, кого любил: я любил для себя, для собственного удовольствия; я только удовлетворял странную'потребность сердца, с жадностью поглощая их чувства, их нежность, их радости и страданья — и никогда не мог на­сытиться» (курсив мой.— Н. Д.).

Эти строки почти прямо повторяют «Думу»:

II пенавндим мы, п любим мы случайно. Ничем не жертвуя ни злобе, ни любви, 11 царствует и душе какой-то холод тайным, Когда огонь кипит в крови.

(Курсив мой,— 11. Д.)

Опять мы убеждаемся: Печорин очень хорошо понимает пе только признаки своей болезни, но и ее сущность; он знает, чего лишен,— это редкое знание. Но он не умеет ничего изме­нить, потому что не способен на жертвы.

Странная мысль: неужели можно дать кому-то счастье, только жертвуя чем-нибудь во имя этого человека? У Печо­рина получается так.

Но есть ведь и другая точка зрения: герои Чернышевского говорили, что «жертва не требуется», что «жертва — сапоги всмятку».

Это значит: можно быть по- настоящему счастливым тогда, когда и не замечаешь, что идешь на какие-то жертвы, потому что любишь, и эти жерт­вы естественны для тебя, они тебе самому необходимы, не кому-то другому.

Печорину такое понимание не дано; он «любил для себя, для собственного удовольствия… и никогда не мог насытиться». Поэтому в ночь перед дуэлью он одинок, «и пе останется па земле ни одного существа, которое бы поняло» его, если он будет убит. Страшный вывод делает он: «После этого стоит ли труда жить? а все живешь — из любопытства: ожидаешь чего-то нового… Смешно и досадно!»

Дневпик Печорина обрывается в ночь перед дуэлью. Последняя запись сделана через полтора месяца, в крепости N. «Максим Максимыч ушел на охоту… серые тучи закрыли горы до подошвы; солнце сквозь туман кажется желтым пят­ном. Холодно; ветер свищет и колеблет ставни… Скучно!»

Как не похож этот тоскливый пейзаж на тот, которым откры­вался дневник Печорина: «ветки цветущих черешен», яркие пестрые краски; «воздух свеж и чист, как поцелуй ребенка»; там горы синели, вершины их были похожи на серебря­ную цепь — здесь они закрыты серыми тучами; там ветер усыпал стол белыми лепестками — здесь он «свищет и колеб лет ставни»; там было «весело жить» здесь «с к у ч и о»!

Источник: https://www.rulit.me/books/pechorin-i-nashe-vremya-read-469243-63.html

О предназначении и призвании человека

Пробегаю в памяти

Помните, что говорит лермонтовский Печорин?

— Пробегаю в памяти всё моё прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем я жил? для какой цели я родился?..

А, верно, она существовала, и, верно, было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные…

Но я не угадал этого назначения, я увлёкся приманками страстей пустых и неблагодарных; из горнила их я вышел твёрд и холоден, как железо, но утратил навеки пыл благородных стремлений — лучший цвет жизни.

Это слова о несбывшейся, несостоявшейся жизни, о жизни, растраченной без цели, погубленной.

А сколько людей на какомто этапе с ужасом осознают, что они растратили лучшие годы впустую и пришли к зрелости или старости опустошёнными и бесплодными? Как часто случается, что благородные стремления и надежды юности не осуществляются в зрелые годы изза того, что человек не сумел вовремя угадать своё призвание и пойти в правильном направлении. И как важно, стоя на перепутье, найти свою дорогу — ту, что предначертана Богом лично тебе. Как важно вовремя услышать призывающий голос Бога и отозваться на него.

Сегодня я хочу говорить с вами о призвании. И прежде всего напомню вам несколько эпизодов из Библии, где речь идёт о том, как Бог призывает людей на пророческое служение. Вот рассказ о призвании Моисея, который пас овец в пустыне и вдруг увидел вдалеке терновый куст, охваченный пламенем: куст горел, но не сгорал.

Подойдя ближе, Моисей услышал голос Бога: «Сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая… Я Бог отца твоего… Я увидел страдание народа Моего в Египте… и иду избавить его от руки Египтян… Итак, пойди: Я пошлю тебя к фараону… и выведи из Египта народ Мой».

Начинается долгий спор Моисея с Богом. Моисей говорит: «Кто я, чтобы мне идти к фараону?» Бог отвечает: «Я буду с тобою». Моисей сомневается: «А вдруг они скажут мне: как имя Его?» Бог называет имя Своё: «Я есмь Сущий. Так скажи сынам Израилевым: Сущий послал меня к вам».

Моисей снова спрашивает: «А если они не поверят мне… и скажут: не явился тебе Господь?» Бог обещает Моисею силу чудотворения: «Это для того, чтобы поверили тебе, что послал тебя Господь». Моисей всё ещё колеблется: «Господи! человек я не речистый, я тяжело говорю и косноязычен».

Бог отвечает: «Кто дал уста человеку? кто делает немым, или глухим, или зрячим? Не Я ли, Господь? Я буду при устах твоих». Наконец, Моисей, исчерпав все аргументы, воскликнул: «Господи! пошли другого, кого можешь послать».

Тогда возгорелся гнев Божий на Моисея, и Бог сказал ему, что он будет общаться с народом через посредство брата своего Аарона: Бог будет говорить Моисею, Моисей — Аарону, а Аарон — народу (см.: Исх. 3, 1–14; 4, 1–16).

Мы видим, что Бог хочет использовать Моисея как орудие для спасения народа: Бог Сам идёт избавить Израиля, Он Сам будет «при устах» Моисея. Моисей колеблется, сознавая своё несовершенство, вступает в пререкание с Богом.

В конце концов он принимает миссию, возложенную на него Богом, но принимает как крест, как бремя, которое суждено ему нести вопреки его воле. Миссия, которую возлагает на человека Бог, бывает по человеческим меркам неподъёмной, неисполнимой.

Но Бог Сам приходит на помощь человеку и помогает ему нести его служение.

Другой рассказ — о призвании пророка Исаии. Находясь в храме, он увидел Господа на престоле, окружённого серафимами. В изумлении и ужасе он восклицает: «Горе мне! погиб я! ибо я человек с нечистыми устами… и глаза мои видели Царя, Господа Саваофа».

К нему спускается один из серафимов, прикасается горящим углем к его устам и говорит: «Вот, это коснулось уст твоих, и беззаконие твое удалено от тебя, и грех твой очищен». В этот момент Исаия слышит голос Бога: «Кого Мне послать? и кто пойдет для Нас?» И отвечает: «Вот я, пошли меня».

И Бог говорит: «Пойди и скажи этому народу: слухом услышите — и не уразумеете, и очами смотреть будете — и не увидите. Ибо огрубело сердце народа сего» (см.: Ис. 6, 1–10).

В отличие от Моисея, который чувствовал себя не готовым к миссии пророка и вождя, Исаия не только готов — он сам предлагает себя в качестве посланника Божия.

Но не может человек «с нечистыми устами» пойти к народу и говорить от лица Божия: он должен очиститься и переродиться. Поэтому угль прикасается к его устам в знак очищения от греха, и он получает от Бога новые уста и новый язык.

Это перерождение, сделавшее человека пророком, прекрасно выражено Пушкиным в известном стихотворении:

И он к устам моим приник,

И вырвал грешный мой язык…

И он мне грудь рассек мечом,

И сердце трепетное вынул,

И угль, пылающий огнём,

Во грудь отверстую водвинул.

Как труп, в пустыне я лежал,

И Бога глас ко мне воззвал:

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею Моей

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей».

Ещё один рассказ — о призвании Иеремии, который слышит слово Господне: «Прежде, нежели Я образовал тебя во чреве, Я познал тебя, и прежде, нежели ты вышел из утробы, Я освятил тебя: пророком для народов поставил тебя». Иеремия отвечает: «О, Господи Боже! я не умею говорить, ибо я еще молод».

Но Господь отвечает: «Не говори: я молод, ибо ко всем, к кому пошлю Я тебя, пойдешь, и все, что повелю тебе, скажешь. Я буду с тобою, чтобы избавлять тебя». Господь касается уст пророка, говоря: «Вот, Я вложил слова Мои в уста твои».

Здесь та же тема: человек чувствует себя неготовым к высокой миссии, отказывается от неё, но Господь властно говорит: «Ты пойдешь и возвестишь» (см.: Иер. 1, 4–9).

Наконец, рассказ о призвании Иезекииля. Увидев славу Господню, он падает на землю. Но Бог говорит: «Сын человеческий! Я посылаю тебя к сынам Израилевым». И протягивает ему книжный свиток, на котором написано: «Плач, и стон, и горе», требуя съесть его. Иезекииль съедает свиток, ощутив вкус его, сладкий, как вкус мёда.

Тогда Бог говорит: «Встань и пойди… к сынам народа твоего… и скажи им: так говорит Господь Бог! будут ли они слушать, или не будут» (см.: Иез. 2, 1–3, 10; 3, 11).

Здесь как бы подчёркивается, что пророк должен, прежде чем он выйдет к народу и будет говорить с людьми от лица Бога, впитать в себя всё горе людское, весь человеческий опыт страдания.

щё один рассказ — о призвании Иеремии, который слышит слово Господне: «Прежде, нежели Я образовал тебя во чреве, Я познал тебя, и прежде, нежели ты вышел из утробы, Я освятил тебя: пророком для народов поставил тебя». Иеремия отвечает: «О, Господи Боже! я не умею говорить, ибо я еще молод».

Но Господь отвечает: «Не говори: я молод, ибо ко всем, к кому пошлю Я тебя, пойдешь, и все, что повелю тебе, скажешь. Я буду с тобою, чтобы избавлять тебя». Господь касается уст пророка, говоря: «Вот, Я вложил слова Мои в уста твои».

Здесь та же тема: человек чувствует себя неготовым к высокой миссии, отказывается от неё, но Господь властно говорит: «Ты пойдешь и возвестишь» (см.: Иер. 1, 4–9).

Теперь можно спросить: какое отношение всё сказанное имеет к нам? Самое прямое. В какой-то решающий момент нашей жизни Господь обращается к каждому из нас с призывом «пойди».

Одни из нас напряжённо ждут этого момента и чувствуют себя готовыми немедленно вступить на указанный путь; другие оказываются застигнутыми врасплох и, услышав зов Бога, сомневаются и колеблются. И в том, и в другом случае самое важное — услышать голос Бога, обращённый к нам, отозваться на него.

Самое важное — понять, что Бог хочет тебе сказать, не упустить момент, когда Бог говорит с тобою. На зов Божий можно отозваться сразу, ни минуты не раздумывая, со всей горячностью сердца. Но можно откликнуться и после продолжительного размышления, «на трезвую голову», тщательно взвесив все «за» и «против».

Бог терпелив: Он не торопит человека, оказавшегося не готовым откликнуться на зов. Главное — отозваться рано или поздно и пойти туда, куда Бог зовёт тебя.

Иногда жизнь складывается так, что человек очень рано начинает осознавать, к чему он призван. Тогда вопрос о выборе пути решается сам собой: человек становится тем, кем он всегда хотел быть.

Но нередко юноша на пороге зрелости не знает, чему посвятить жизнь. У него либо слишком много вариантов, и он колеблется, не зная, что выбрать. Или, наоборот, ему кажется, что он ни на что не способен, и он в нерешительности стоит на перепутье. Как в таком случае быть? Как молодому верующему человеку найти своё призвание и не обмануться, не ошибиться, не вступить на ложный путь?

Прежде всего, нужно помнить, что «от Господа стопы человеку исправляются» (Пс. 36, 23). Твоя жизнь будет понастоящему достойной и драгоценной только в том случае, если ты проживёшь её так, как это угодно Богу. Бог всегда считается с твоей волей, но попробуй и ты узнать Его волю: может быть, Его воля и твоя совпадут.

«Скажи мне, Господи, путь, воньже пойду, яко к Тебе взях душу мою» (Пс. 142, 8). Эти слова или другие, подобные им, могут стать ежедневной молитвой христианина, который ещё не нашёл своего пути. Не надо бояться молиться Богу своими словами, изливать перед Ним чувства сердца.

Если ты усердно молишься о том, чтобы Господь Сам открыл тебе твоё призвание, молитва не останется неуслышанной.

Для того чтобы найти своё призвание, нужно учиться, нужно работать над собой, воспитывать себя. Без кропотливого и многолетнего труда нельзя достичь высот ни в одном деле.

Пытаясь найти ответ на вопрос о своём призвании, ты можешь и, наверное, должен советоваться со своим духовником. Но здесь важно помнить, что никакой, даже самый опытный духовник не вправе брать на себя решение твоей судьбы.

Главные, кардинальные решения, такие, как выбор профессии, выбор будущего спутника жизни, ты должен принимать сам и нести за них полную ответственность.

Если ошибёшься, тебе придётся впоследствии исправлять свою ошибку; если же другой ошибется, ты будешь ценой собственной жизни, собственного счастья исправлять чужую ошибку. Духовник — это советник, помощник, спутник и проводник на твоём пути к Богу.

Он не оракул, слово которого не подлежало бы обдумыванию и обсуждению. Советы духовника надо сверять со своим внутренним голосом, а также с многовековым опытом Церкви и со Священным Писанием.

Думая о выборе пути, нужно вслушиваться и в свой внутренний голос, который нередко оказывается более безошибочным руководителем, чем кто бы то ни было из людей.

Нельзя жить просто так, «убивая» время: нужно дорожить временем настоящей жизни, которое так драгоценно! Каждый день нужно думать: ради чего я живу, каковы плоды моей жизни, в чём моё призвание? Если же ты уже нашёл своё призвание, нужно всегда думать: верен ли ты ему, достоин ли возложенной на тебя миссии?

В день моего рукоположения в сан священника одна старушка подошла ко мне в храме и сказала: «Помни, сынок, что ты получил великий дар. Ты теперь каждый день должен спрашивать себя: для чего ты стал священником?» С тех пор я каждый день спрашиваю себя: для чего я принял сан? достойно ли я несу великое звание служителя Божия? в чём смысл этого служения для меня?

Скажу несколько слов о том, как я решился стать священником. С самого раннего возраста я занимался музыкой: играл на скрипке, фортепиано, потом учился по классу композиции в школе и консерватории. Музыка была, да и сейчас остаётся неотъемлемой частью моего естества.

Но уже в пятнадцатилетнем возрасте я «влюбился» в Православную Церковь — прежде всего, в её литургию.

Прислуживая в алтаре, я чувствовал, что присутствую при самом важном, самом значительном таинстве, которое совершается на земле, — таинстве Евхаристии, и перед этим таинством бледнело даже самое высокое искусство.

Именно тогда я стал задумываться о священстве.

Проповедь, исповедь и другие аспекты деятельности священника не особенно привлекали меня, но предстояние алтарю, возможность совершать литургию влекли неотразимо.

После нескольких лет раздумий — продолжить музыкальную карьеру или стать священником — я избрал последнее. И никогда ещё, ни одного дня, ни одной минуты не пожалел о принятом тогда решении.

Оглядываясь назад, вижу, что это решение было принято мною прежде всего под воздействием внутреннего голоса: это был ответ на зов сердца. Но, конечно, я также советовался с опытными старцами и духовниками и молился о том, чтобы Господь открыл мне мой путь. И в какойто момент Бог Сам направил мою ладью к тихой гавани, войдя в которую, я обрёл душевный покой, ибо нашёл то, что искал.

Рассказывая об этом, я вовсе не хочу сказать, что служение Церкви — единственное достойное занятие. Можно быть христианским музыкантом, христианским художником; можно иметь и не очень почётную профессию, но при этом достичь духовных и нравственных высот.

Не забудем, что Сам Христос был плотником, о Котором говорили с презрением: «Не плотник ли Он, сын Марии?» (Мк. 6, 3).

Каждая профессия может быть христианизирована, и каждый человек, независимо от своей профессии, может быть не только достойным христианином, но и святым.

Вопрос о призвании вообще не сводится к вопросу о выборе профессии. В конечном счёте каждый христианин на всяком месте призван быть пророком и апостолом Христа, призван «глаголом жечь сердца людей», всей своей жизнью свидетельствовать о Боге.

Каждый христианин должен быть солью земли и светом мира. «Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного» (Мф. 5, 16).

Именно в этом — главная миссия христианина, его наивысшее предназначение и призвание.

Источник: https://p-beseda.ru/publication/469af35e-be75-11e7-98e7-ef08348b883e

«Зачем я жил? для какой цели я родился?» (О Лермонтове, его герое и одном стихотворении) Ч. 2

Пробегаю в памяти

Богаты мы, едва из колыбели,

Ошибками отцов и поздним их умом…

Как часто мы, читая хрестоматийное стихотворение, «проскальзываем» мимо смысла отдельных слов, не задумываемся, что имел в виду поэт!

О чём же сказано в этих строках? Кто эти «отцы»?

И снова мы возвращаемся к двум роковым для России датам – годы 1812-й и 1825-й. Поколение Лермонтова и те, кто был чуть старше, с детства слышали рассказы «про день Бородина» и «о славном походе», но в то же время в детстве они видели и другое. Они видели (или слышали об этом), как герои 1812 года оказались государственными преступниками.

Дворянское общество того времени практически всё было или в родстве, или в свойстве, или просто в дружбе. Ни одна семья не была в стороне от произошедших событий. Семья Лермонтова (точнее, Столыпиных) – не исключение: я уже писала о генерале Столыпине и его друзьях.

А что же видели подрастающие? А.И.Герцен (он был всего лишь на два года старше поэта) вспоминал: «Тон общества менялся наглазно; быстрое нравственное падение служило печальным доказательством, как мало развито было между русскими аристократами чувство личного достоинства.

Никто (кроме женщин) не смел показать участия, произнести тёплого слова о родных, о друзьях, которым ещё вчера жали руку, но которые за ночь были взяты. Напротив, являлись дикие фанатики рабства, одни из подлости, а другие хуже — бескорыстно».

Вот он – «поздний ум», когда, увидев, как можно поплатиться за свои «ошибки», отрекались от былых идеалов.

Рисунок М.Ю.Лермонтова

А дальше юноши вступали в жизнь. О чём они мечтали?

Так жизнь скучна, когда боренья нет.

В минувшее проникнув, различить

В ней мало дел мы можем, в цвете лет

Она души не будет веселить.

Мне нужно действовать, я каждый день

Бессмертным сделать бы желал, как тень

Великого героя, и понять

Я не могу, что значит отдыхать.

Это фрагмент из стихотворения «1831-го, июня 11 дня». Лермонтову ещё нет семнадцати… А какое же «боренье» ожидало его и его ровесников? Накануне дуэли, подводя итоги жизни, Печорин рассуждает: «Пробегаю в памяти всё мое прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем я жил? для какой цели я родился?..

А, верно, она существовала, и, верно, было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные…

Но я не угадал этого назначения, я увлёкся приманками страстей пустых и неблагодарных; из горнила их я вышел твёрд и холоден, как железо, но утратил навеки пыл благородных стремлений – лучший свет жизни».

Иллюстрация П.Павлинова

Наверное, «силы необъятные» для исполнения «назначения высокого» были даны не только Печорину, но и многим его ровесникам, однако… Я уже приводила в одной из статей слова А.Мюссе: «Всё то, что было, уже прошло.

Всё то, что будет, ещё не наступило».

То же самое писал Герцен: «Их общее несчастие состояло в том, что они родились или слишком рано, или слишком поздно… Им раннее совершеннолетие пробил колокол, возвестивший России казнь Пестеля и коронацию Николая».

К добру и злу постыдно равнодушны,

В начале поприща мы вянем без борьбы;

Перед опасностью позорно-малодушны,

И перед властию — презренные рабы.

Так напишет поэт. Наверное, такими могли бы стать дети, воспитанные на «ошибках отцов». Стал ли таким Лермонтов? Конечно же, нет! Ни «позорно-малодушным», ни «презренным рабом» он никогда не был. Стал ли таким Печорин? Думается, всё же нет: ни малодушия, ни раболепия…

Беда лучших из этого поколения – в том, что они не нашли и не могли найти в то время применения своим дарованиям.

Поколение «лишних людей»… Какое будущее могло бы их ждать? В одной из статей я рассказала о судьбе Столыпина-Монго, тоже не реализовавшего своих сил. Напомнила и слова И.С.

Тургенева о нём и «других русских ex-львах», которые, будучи «хорошими представителями дворянства», всё же ничего не могут сделать в этой жизни.

А ведь если мы произведём нехитрые подсчёты, то увидим, что братья Кирсановы тоже принадлежат к тому поколению, что описано в «Думе». И Тургенев тоже беспощаден: «Освещённая ярким дневным светом, его красивая, исхудалая голова лежала на белой подушке, как голова мертвеца… Да он и был мертвец».

И к гробу мы спешим без счастья и без славы,

Глядя насмешливо назад…

И не случайно, наверное, перекликаются намерения героев двух писателей: «А я, как только он женится, уеду куда-нибудь подальше, в Дрезден или во Флоренцию, и буду там жить, пока околею» – «Как только будет можно, отправлюсь – только не в Европу, избави Боже! – поеду в Америку, в Аравию, в Индию, – авось где-нибудь умру на дороге!» Ехать собираются в разные места, а цель одна – где-нибудь умереть. Думается мне, грубо ошиблись авторы сериала по «Герою нашего времени», «убившие» Печорина в перестрелке, – судя по всему, это должна была быть не гибель, а именно смерть…

«Дума» Лермонтова – приговор его поколению. Да, сам поэт во многом стоит выше своих героев, но не выделяет себя. В.Г.

Белинский, принадлежавший к тому же поколению, охарактеризовал «Думу»: «Эти стихи писаны кровью, они вышли из глубины оскорблённого духа: это вопль, это стон человека, для которого отсутствие внутренней жизни есть зло, в тысячу раз ужаснейшее физической смерти!» А Лермонтов уже в предисловии к роману указал свою цель: «Но не думайте, однако, после этого, чтоб автор этой книги имел когда-нибудь гордую мечту сделаться исправителем людских пороков… Ему просто было весело рисовать современного человека, каким он его понимает, и к его и вашему несчастью, слишком часто встречал. Будет и того, что болезнь указана, а как ее излечить — это уж бог знает!»

«Излечиться» должны сами…

*******************

Раз уж мы заговорили о Печорине, то, наверное, должны вспомнить и о том, что его часто сравнивают с другим литературным героем – Онегиным. Что можно из этого сравнения вынести? Поговорим в следующий раз…

Если статья понравилась, голосуйте и подписывайтесь на мой канал!

Карту всех публикаций о Лермонтове смотритездесь

Источник: https://zen.yandex.ru/media/id/5be1cddb18686000ae9df64a/5e10f8261febd400ae3b1eaa

Доктор Новиков
Добавить комментарий